"Молот Божий" (книга Бо Герца)

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

"Молот Божий" (книга Бо Герца)

Post by Алексей » Thu Nov 02, 2006 12:27 am

Об этой книге я слышал весьма тёплые отзывы. Во-первых, от покойного д-ра Кеннета Корби, Затем - практически от всех профессоров его поколения, или бывших его студентов (например, от Чарльза Эвансона). В конце концов, однажды и у меня самого дошли руки до этого замечательного сочинения.

Это не учебник догматики, и вообще, не учебник богословия. Это художественная книга. В ней собраны истории нескольких молодых викариев, только что закончивших своё богословское обучение и попавших на практику в приходы. Истории происходят в разное время и с разными людьми, но все сосредоточены на одной цели: показать живо и без мишуры все современные (автору) церковные "болячки". Например, пиетизм. Что мы знаем о нём? Из семинарского богословия - что это упор на спасение через личное благочестие, "благочестизм". Однако что это означает в реальной жизни? Какова реальная опасность пиетизма? К каким проблемам он приводит? А ещё бывает ревивализм ("возрожденчество"), рационализм... Всё вроде изучено и разложено по полочкам, однако жить от этого не легче.

Книга написана весьма консервативным лютеранином, не озабоченным проблемами церковной политики и конгрегационализма, но настоящим пастором, пастырем душ, наставником молодых последователей. Она действительно, была бы весьма полезна как прихожанам, так и студентам-семинаристам (а им особенно - поскольку главные герои книги - молодые викарии, только что обретшие богословское образование).

Я буду выкладывать книгу в этой теме, по мере перевода. Обсуждать её приглашаю здесь же.

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Часть 1. "Молот Божий"

Post by Алексей » Thu Nov 02, 2006 12:29 am

Глава 1. Вызов
Острый, звенящий звук разнёсся над гулом голосов в задымленной комнате. Это настоятель чокнулся своим бокалом с бокалом капитана. Он поднёс его к губам, но на полпути остановился и привстал из своего белого кресла.
— Джентльмены! — он протянул бокал в сторону карточного стола в ближайшем углу комнаты, где сидели господа из Ексты, Салеби и Брокшолма. — Друзья мои!, — другая его рука описала элегантную дугу, объявшую епархиальное духовенство, сосредоточенное в маленьких группах по всей комнате. — Приглашаю всех вас присоединиться к нашему тосту за героев Сикайоки и Револакса.
Др. Савоний, молодой викарий, внимательно посмотрел на своего начальника, а затем с явной симпатией окинул взглядом комнату. Удивительно — думал он, — что в этом уютном старом доме священника может собраться столько знатных и культурных людей. Он вспоминал о том, как паковал свои книги в последний Адвент, отобрав лишь нескольких авторов — главным образом поэтов эпохи Густавианства, — собираясь взять их с собой в своё изгнание, поскольку по окончании Университета ему предстояло вернуться домой для рукоположения. Он помнил о том, с какой печалью его пальцы сжимали элитное издание Кьеллгрина и как он думал при этом: «Теперь тебе предстоит утешать меня в моём одиночестве». Однако правда состояла в том, что в его первом назначении одиночеством даже не пахло. Резиденцию настоятеля в Одесйо можно было назвать чем угодно, но никак не местом изгнания. Пожилой настоятель был изысканным и умным человеком, возможно, капельку консервативным и затронутым каплей ортодоксии в своём составе, но всё же жить с ним было очень приятно. Прихожане очень уважали его как своего духовного отца, а он проявлял такой же живой интерес ко всех их проблемам, будь то катехизация в домах, древние приходские предания, выращивание картофеля или мировая политика. У него была превосходная внешность, когда он встал, прямой и стройный, как жезл, подняв лоб, и чувствуя достоинство в своём строгом подбородке. Он был гордостью своего класса. Савоний с удовольствием заметил, что капитан из поместья, которого, в конце концов, признавали первым человеком в приходской знати, по сравнению с настоятелем выглядел, мягко выражаясь, невзрачно, а его весёлое, но немного обрюзгшее лицо глубоко тонуло между эполетами его большого воротника. О том, у кого из них более боевой вид, не стоило и спорить. Также не возникало никаких вопросов о том, кого именно из этих двоих предпочитали слушать на приходских собраниях.
Савоний продолжал наблюдать за ним. Последний лучик вечернего солнца пробивался сквозь покрытые листьями кроны лип. Он игриво танцевал между кольцами дыма в комнате и тепло отражался на потолке, отчего по белым досках скользили мелкие отблески, издалека напоминающие рябь на зеркальной глади воды. По жемчужно-серым обоям в самом дальнем конце комнаты, придавая рельефность узору, двигались маленькие точки света, сияя в тёмном углу так, что жёлтые розы на краях рисунка выступали в своём вычурном изяществе.
Поперёк комнаты, между двумя окнами на длинной стене, стояло пианино с чёрными и белыми клавишами и прямыми, рифлёными ножками. Ещё проглядывала скрипка. Там, где собрались молодые люди, был целый яркий букет многоцветных торжественных одеяний. Савоний заметил там молодёжь из семейства самого настоятеля, девушек из дома капитана, а среди них Бабетт и ещё нескольких, которых он не узнавал. Они просматривали музыкальные произведения и о чём-то шептались. Если бы они только осмелились попросить настоятеля уйти с гостями в гостиную, чтобы в комнате можно было танцевать, то здесь как раз был Иоанн-Кристофер, который вернулся домой из колледжа со своей скрипкой и последними гавотами в портфеле.
В комнате, мелкими разбросанными группками сидели и стояли пасторы. Там был Хаверман из Няса, высокий и сильный, крепко сжимающий свою длинную трубку. А вот Ниландер и Варбек, и целое собрание викариев из области. Многие из них выглядели удивительно молодо. Некоторые из них ещё не были назначены в приходы. В целом, они были одеты не без вкуса. Единственными, кто портили в целом благоприятное впечатление, были Рутфелдт и Линдер. Рутфелдт был безнадёжной деревенщиной: рукава его пиджака были испачканы нюхательным табаком, кожаные сапоги все в трещинах, а вокруг его полной персоны витал неописуемый и стойкий дух кислой капусты. Ему лучше было бы оставаться в задней комнате, где обедали управитель хозяйством и извозчики. А Линдер был тёмный, как Савонарола. У него был определённый огонёк в манерах, однако это был огонь, который терял свою яркость, как костёр на солнечном свету в тот момент, когда блестящие учёные из Упсалы начинали блистать своими цитатами и остротами.
Вслед за выпитым тостом последовала непременная минута молчания. Её нарушали лишь шмель, бившийся о потолок, и скрипение кресла. Кто-то ощущал лёгкое облако грусти, пробивающееся сквозь солнечный свет и тяжёлый зной. Тень войны на Востоке, о которой все почти забыли из-за праздничного настроения, вновь выглянула из своего угла, принося с собой трагические зимние воспоминания.
Савоний ощущал лёгкую слабость. Его руки безвольно сжимались, а кончики пальцев онемели. Похоже, он снова немного перебрал. Следующий звук, который он услышал, доносился, похоже, издалека.
Дверь прихожей открылась. В тёмном коридоре стоял крестьянин. На нём были побелевшие от пыли сапоги, а в своих грубых руках со сломанными ногтями он нервно сжимал широкополую шляпу. Его стук в дверь был заглушён голосами компании, однако, в конце концов, он всё же отважился войти внутрь. Теперь он стоял там, неловко озираясь и пытаясь побороть своё замешательство.
— Кого вы ищете? — спросил настоятель. К тому времени в комнате было всё ещё тихо. Внимательные, с упрёками взгляды всех присутствующих принудили странника опустить глаза.
— Наверное, пастора Хавермана, — медленно ответил он, — но если его нет, то любого свободного пастора. Человек болен. Это Йоханн из Бёрсебо. Но нужно поспешить, потому что ему осталось уже немного.
Увидев этого крестьянина, которого хорошо знал, Хаверман скрестил руки за спиной. «Почему ты ищешь меня здесь, Питер?» — спросил он.
Человек ответил скромно и без тени упрёка: «Я проехал четырнадцать миль до Няса, чтобы найти вас, пастор, однако узнал там, что вы остались в доме преподобного настоятеля. Поэтому я приехал себя. И сейчас я умоляю вас, ради Бога, поторопитесь. Йоханн начал терять сознание ещё до моего отъезда».
Хаверман наморщил лоб. «Но, Питер, — сказал он, — Йоханн из Бёрсебо прихожанин из Равелунды».
— Да, пастор, но, как вы знаете, он живёт с нами с тех пор, как потерял жену. Мы свояки: он и я.
Хаверман поднял свою большую голову и выразительно посмотрел в дальнюю часть комнаты.
— Послушай, Варбек, больной человек это одна из твоих овец. Лучше, чтобы именно ты позаботился о нём.
Было понятно, что Варбек был далеко не в восторге от необходимости ехать на ночь глядя четырнадцать миль через лес. Он извинился, сказав, что место, где теперь живёт Йоханн, в действительности относится к приходу Хавермана, в стороне, противоположной от Равендулы. Это было бы не по-христиански — ожидать, что бедный крестьянин, который уже проехал на сегодня двадцать четыре мили, вновь с радостью совершит это путешествие. А если бы Хаверман принял вызов, то потом мог бы ехать прямо домой. Это было бы легче и ему, и лошади.
— А ещё так было бы легче и самому нашему дорогому Брату, — сказал Хаверман, — вы же не думаете, что приборы для причастия потом прилетят назад к настоятелю на крыльях? Или мне стоит вернуться сюда с ними завтра? Я не имею привычки поручать слуге носить церковное серебро.
Настоятель поднял руку, останавливая пререкания.
— Джентльмены, пожалуйста, успокойтесь! Вы оба останетесь здесь. Старым людям нужно выспаться. Пусть молодые возьмут на себя всю рутину. Кто из вас хочет пойти добровольно? — сказал он, глядя на молодых помощников.
В комнате тут же воцарилась тишина. Савоний чувствовал, что вопрос был задан именно ему, но его взгляд блуждал в направлении мадемуазель Бабетт. До конца вечеринки оставалось лишь несколько коротких часов, и после этого она снова исчезнет в знатном обществе, куда ему не было дороги. Поэтому он не спешил с ответом.
Другие также ждали. Тишина была мучительной. В глазах настоятеля мелькнуло неудовольствие.
— Нам достаточно того духа, мои дорогие господа. Если никто не хочет идти добровольно, я вынужден сам дать приказ. Др. Савоний — самый младший среди нас. Он съездит на этот пасторский вызов, причём немедленно. А извозчик пусть, пожалуйста, пройдёт на кухню и там съест бутерброд и что-нибудь выпьет. Хедвига, скажешь Эрику приготовить лошадь? А Иоанн-Кристофер сейчас нам что-нибудь сыграет.
Как всегда, в приказе настоятеля было что-то конкретное и определённое. Крестьянин освободил дверной проход. Хедвига незаметно выскользнула, а Савоний поклонился, неохотно расставаясь с компанией. Иоанн-Кристофер уже начал играть на скрипке, когда, несколько моментов спустя, Савоний с мрачным выражением лица взглянул через открытую дверь на весёлую компанию внутри.
Несчастный и взволнованный, Савоний дошёл до своей комнаты. Такую манеру обращения с докторским званием вряд ли можно было назвать культурной. Он почти сожалел теперь, что не воспользовался никакими возможностями, которые позволили бы ему немедленно занять какое-нибудь постоянное место. Он действовал именно так из чисто идеалистических соображений, прося лишь об обычном назначении, ради обретения опыта. Теперь же для него настало время заплатить за эту романтическую глупость. У него не было абсолютно никакого желания ехать куда-то ночью через тёмный лес. Он отбросил в сторону синее пальто и взял чёрное. Затем он надел священнический воротничок и бефхен, бросил в сумку служебник и, перебрав несколько бумаг на своём столе, разыскал план проповеди по причастию, которую он готовил в церкви ко дню св. Иоанна Крестителя. Это могло пригодиться. Прибор для индивидуального причастия, напоминающий обычный фужер, был в кабинете настоятеля. Он перекинул ремень через плечо и вышел наружу, в тёплый летний вечер.
Извозчик ждал его, стоя возле повозки. Он впопыхах дожёвывал остатки бутерброда. Конюх, вымывший лошадь, унёс пустое ведро. Всё было готово. Из окон настоятельской доносились звуки весёлой музыки.
Теперь они там будут танцевать, — думал Савоний, — а меня отправили в Сибирь!
Когда повозка повернула под большими липами, он вновь оглянулся. Стоял чудесный летний вечер, ветви деревьев игриво целовали поля его шляпы, а сумерки были наполнены приятными ароматами. Сперва был запах мягкой дорожной пыли и свежего сена, который витал в тёплом воздухе между серыми бревенчатыми стенами домов по бокам дороги. Затем донёсся резкий запах дёгтя и колёсной смазки, и цветения тока, и аромат водяных лилий и тины из-под каменного моста. В следующий момент показались угодья настоятельской фермы, а затем дорога резко свернула на север, вниз, далеко по холму. Из низин уже дули свежие потоки влажного и холодного воздуха, пахнущего берёзами и осокой. На правом склоне, окаймляющем долину, стояла чистая и белая церковь. Её шпиль, сделанный каким-то строителем эпохи короля Фридриха, возвышался широко и величаво. Южная стена теперь лежала в сумерках, а её тёмные окна в задумчивости утонули в толстых каменных стенах, но на западе и на севере белые стены светились так, как будто они смогли собрать весь рассеянный свет, который продолжал сиять, угасая и мрачнея на северо-западе.
Затем появились деревья. Сперва было пастбище дома приходского священника, защищённое густым березняком. Трава была сочной. Между холмиками стоял высокий можжевельник, который мог бы потягаться с кипарисами на Юге. Савоний подумал, что они похожи на гостей, с похорон явившихся на свадьбу. Ветви плачущей берёзы напоминали покрывало невесты, а красивые молодые берёзки были похожи на маленьких девочек в белых чулках, стоящих группками и глазеющих на убранство обеденного стола. А можжевельник походил на непрошенных вестников смерти. На самом деле, об этом можно было бы написать целую длинную поэму, — думал он, проезжая мимо.
* * *
— Пастор, вы можете мне рассказать, как можно человеку с очень несчастной душой уверовать в благодать Божию?
Савонию вдруг неожиданно вышел из мечты в реальность. Тишину нарушил сидевший рядом крестьянин. Он, должно быть, почувствовал, что вопрос был задан невпопад, и потому он продолжил уже немного нерешительно.
— Простите меня, Пастор. Я думал о больном Йоханне. Он в таком стеснении духа, что мы боимся за здравость его ума. Он уже долгое время под сильной виной греха. Он всегда был внешне набожным человеком и не пренебрегал средствами благодати. Но сейчас его одолевает агония души. Это выглядит так, как будто из него вышел весь свет. Он видит только свои прегрешения. Он раскапывает всё, что было прощено и забыто за последние тридцать лет. Это как будто дьявол вручил ему волшебное стекло, через которое он не видит ничего, кроме лживости и фальши — и Бог знает, что это очень уязвляет его, Пастор. Он видит подобострастие и злобу в любом, кто хочет всего лишь выслушать его. Но благодати он не видит. У него глаза, как у кошки — видят в темноте, но слепнут на свету.
Савоний сел и уставился на край канавы. Там нереально, как будто во сне, росли дикие орхидеи. Что он мог ответить? Во что он ввязался? Ему нужно было немного подумать перед тем, как сказать что-нибудь.
— Вы пробовали читать ему что-нибудь религиозного характера? — спросил он, пытаясь схватиться за эту мысль.
— Читать? — спросил крестьянин, как будто удивившись такому предложению. — Почему же, мы всегда читаем дома. И мы, конечно, очень много ему читали в эти последние дни, и из Писания, и из гимнов и Скриверовской «Сокровищницы Души». Но когда человек поражён слепотой, как Йоханн, он видит только угрозу и суд и наказание, независимо от того, что ему читать. Мы малограмотные люди в Хилтамялене. Но мы думали, Пастор, что вы, как образованный человек, сможете тщательно наставить Йоханна о свидетельствах благодати в обращённом грешнике. Потому что в этом случае он должен понять, что поскольку он верует, то его душа не может быть в такой опасности.
Савонию от этого не полегчало. Что они хотят от него? Наставить обращённого грешника о знаках бытия в состоянии благодати? Никогда в жизни он не слышал ни о чём подобном.
Он порылся в памяти. Большие, коричневые тома с чёрными заголовками, отделанные кожей, проплывали перед его взором. Он никогда не воспринимал богословие слишком серьёзно. Его больше интересовали великие философы. Однако из всей «Теодиции» Лейбница он не мог вспомнить ни единой строчки, которая хотя бы отдалённо говорила бы о чём-нибудь подобном. В действительности же ему можно было выбросить всё, что он когда-либо читал, возможно, за исключением лишь Concordia Pia. В этом томе точно было что-то определённое о страдании напуганной совести. Но что именно это было? Он пожалел, что читал эту Concordia Pia столь невнимательно. Конечно, он всегда просматривал конфессиональные труды, как пережитки средневековья, понимаемые только в контексте против темноты папства. Но в Одесйо темнота была ничуть не меньше. А это означало, что для того, чтобы хоть как-то продвинуться в ней вперёд, необходимо было ортодоксальное богословие и настоящее лютеранство.
Однако было уже слишком поздно искать помощи в таких церковно-исторических трудах. Он столкнулся с тем, что ему нужно было выпутаться из неловкой ситуации, и при этом сохранить лицо. Что, в самом деле, ему нужно говорить, когда он будет у постели больного?
Проповедь по причастию! Он подумал о плане, который он захватил с собой, и вдруг напугался… Это была поэтическая дискуссия о красоте природы как откровения Провидения в его мудрости и законе вселенной. Три её части были наполнены чувствами. В первой было воспоминание о лилиях на полях и отражении чистоты невинного сердца. Вторая напоминала слушателю о бессмертном возрастании души в добродетели через прилежную заботу о её саде. Наконец, следовал призыв мудро уподобиться Богу и двигаться к дисциплине и благой жизни. В день середины лета эта проповедь, сказанная в церкви, освещённой солнцем и пахнущей берёзовыми листьями, звучала очень поучительно. И мадемуазель Бабетт, в конце концов, дала понять, что молодой Др. Савоний был столь гениальным и одарённым в поэзии, что она надеялась, что его вскоре заслуженно оценят за это. Но здесь! Несчастный викарий беспомощно уставился в пространство.
Дорога снова разделилась и сузилась. Крутой холм вёл в чащу леса. Земля была каменистой и наполненной галькой. Берёз больше не было, а вместо них обочины дороги были покрыты грудами камней и кустами голубики. Дикая природа со всех сторон, кажется, пыталась разрушить маленькую дорогу, которую человеческие руки проложили через этот первобытный лес. Кругом возвышались до неба пихты, а их ветви сплетались, образуя чёрную темноту, которая своими недобрыми глазами глядела им вслед.
Было, похоже, уже около полуночи. Где-то кричала одинокая птица, а отдельные деревья сливались в сплошную грозную и недружелюбную массу. Они словно воплощали в себе это мрачное приключение Савония, навязанное ему помимо воли. Где-то в глубоком лесу лежал этот сумасшедший человек, которого он был обязан попытаться утешить и успокоить. Если бы он был свободным студентом, не обязанным выполнять это задание, то он бы, наверное, просто выпрыгнул из повозки. Но, как викарию настоятеля Фалтина ему нужно было защищать свою репутацию — или, по крайней мере, видимость репутации и карьеры. А потому он лишь скрытно сжал кулаки, выпрямился и решил вести себя соответственно ситуации.
Небо начало проясняться, пусть хоть на севере. Дорога продолжала подниматься. Иногда, когда холмы были достаточно крутыми, они шли пешком, а пустая повозка ж с шумом подскакивала на камнях. Вдали на много миль не было видно ни одной фермы. Лес был, очевидно, очень густым.
В бодрящем ночном воздухе леса Савоний окончательно протрезвел. Он чувствовал сильную усталость в суставах, но и почти нереальную ясность ума. Несколько раз он пытался получше узнать о больном, расспрашивая водителя. Между тем он пытался ещё приготовить новую проповедь.
— А теперь, Пастор, мы можем доехать до самого конца пути. Отсюда теперь всё время вниз по холму
Савоний посмотрел вверх. Они, несомненно, забрались на самую верхнюю точку Хединговых холмов. Он видел перед собой бесконечный ряд пересекающихся склонов. На северо-востоке небо уже сияло красно-золотым светом сквозь скопление облаков. Вдалеке, между деревьями, светилось озеро, а над болотом струилась тонкой дымкой туман.
Викарий вновь занял своё место в повозке. И во второй раз за эту странную ночь, благодаря чудесам природы, он чувствовал себя в гармонии с бытием. Лес больше не был врагом. У этой забытой Богом пустыни тоже была своя красота. А теперь, если бы он только смог исправить мысли больного! Эта мысль продолжала занозой сидеть в сердце.
Дорога снова немного расширилась. В неё влились несколько тропинок, и уставшая лошадь начала ускоряться, почуяв близость к дому. В лесу появились расчищенные поляны, наводя на мысль о том, что где-то недалеко живут люди. Затем показался ряд маленьких серых строений, дорога повернула туда, где напротив голого склона стоял двухэтажный дом из бруса с маленькими квадратными окнами.
Едва лишь Савоний ступил ногой на ступицу колеса, как дверь открылась и оттуда вышла женщина. Она выглядела уставшей и невыспавшейся, с грязными волосами.
— Вы всё-таки приехали! Слава Богу!
— Он ещё жив? — спросил водитель голосом, наполненным тревогой.
— Да, но это было ужасно трудно — думать, что вы могли опоздать! Спасибо вам за то, что приехали, пастор. Вы пришли во имя Господа. Добро пожаловать! Пожалуйста, входите.
Она была уже внутри. Савоний успел заметить грязный пол в прихожей. В следующий момент он был в комнате слева. Это была гостиная, занимавшая половину дома. На каждой из трёх внешних стен было по маленькому окошку. Слабый дневной свет проникал с севера, но в комнате всё равно было сумрачно. Воздух был почти невыносимо душным. Больной определённо лежал здесь уже долгое время. Зловонные испарения, заплесневелая еда, запах кожаной обуви и медикаментов были лишь некоторыми компонентами этой удушливой атмосферы. Викарию захотелось выскочить, но он взял себя в руки.
В правом углу стояла раскладная кровать. На ней в диком беспорядке грудились одеяла и шкуры. Больной лежал, выставив из-под одеял одно колено. За ним виднелась лишь рука, неестественно тонкая и белая рука, направленная вверх. Она была увенчана неестественно крупной кистью с чёрными порами на грубой коже и потрескавшимися мозолями. Костлявые и узловатые пальцы, похоже, что-то пытались схватить. Они делали дикие, неестественные выпады, однако ничего не могли поймать; они искривлялись подобно когтям хищной птицы, а затем вновь раскрывались, непрерывно повторяя этот мучительно бессмысленный манёвр.
Савоний вновь взял себя в руки. Он заставил себя отвести глаза от борющейся руки и осмотреться. Он увидел над кроватью грубые бревенчатые стены, а у изголовья сосуд, наполненный можжевеловыми веточками и отвратительной мокротой, а также старый стул, на деревянном сиденье которого лежали какие-то потёртые книги и стояла кружка воды.
Он подошёл на несколько шагов ближе и услышал свой голос, произносящий застенчиво: «Мир Божий да будет с тобой!»
Огромная рука опустилась, и в полумраке дальнего угла, блестя белками глаз, появилось измученное лицо. Глаза были широко открыты и объяты ужасом, волосы слиплись от мучительной испарины, а искажённый рот был подобен чёрной дыре, в которой сверкали два жёлтых зуба.
Это сам Страх, тоска, исходящая из совершенной тьмы Хаоса, — думал Савоний.
Не соображая толком, как это произошло, он плюхнулся на стул, который как будто сам пододвинулся сзади. Сосредоточившись изо всех сил, чтобы не потерять самообладания, он схватил борющуюся руку, которая подалась удивительно легко, как рука ребёнка. Грубая и грязная, мёртвая, как деревяшка, она лежала меж сухих ладоней викария.
Какое-то время он сидел в тишине, не зная, с чего начать. Затем он начал говорить, с другом понимая, откуда берутся эти слова:
— Я желаю тебе Божьего мира, вечного Божьего мира и благословения.
Больной тряхнул головой.
— Не мне! Не мне! Вечное осуждение, наказание по мере моих грехов, суд гнева и всё адское пламя — вот, что для меня. Мне Он скажет: «Отойди от меня, проклятый, в огонь вечный!»
— Но Бог благ, — тихо сказал Савоний.
Больной смотрел прямо в потолок.
— Да, Бог благ, очень благ. Именно потому мои дела очень плохи. Пастор, вы не представляете, насколько благ был для меня Бог. Он разыскал мою душу и даровал мне путь жизни. Но я не прошёл его. Он показал мне чистоту небес, но я никогда не достигну их. Я сидел в церкви Равелунды и слышал ангельское пение. Потом я увидал свою маму на скамье для женщин и подумал: ей очень стара и, возможно, умрёт этой зимой, а я получу в наследство ферму. И тут моё сердце зарыдало, потому что я осознал, что больше родной мамы любил эти грязные деньги. А потом на кафедру вышел пастор. Пузатый, — подумал я. Ты можешь играть в карты или ловить форель, но ты не можете напитать Словом даже одну бедную маленькую Божью овечку. Но я не молился за него. Разве это любовь? А ещё… я бродил одиноко по дороге и увидел рожь в полном цвету. И тогда я подумал: такая сочная рожь никогда не растёт на каменистой почве. Но капитан присвоил себе все хорошие земли. Зато он хоть и богат в этом мире, но будет гореть в аду. Разве это любовь, пастор?
Йоханн неожиданно повернул к пастору свои красные от жара глаза и пронзительно посмотрел на него.
— Вот так и живу, пастор. День ото дня, миг от мига, грех ко греху и ничего, кроме греха.
— Но Бог не желает смерти грешника — прозвучало из уст Савония.
— Но чтобы он обратился от своего пути и жил, — продолжил больной, завершая отрывок. — Потому для меня и нет надежды, пастор. Тридцать лет Бог давал мне возможность обратиться и покаяться. Тридцать лет я на этом пути. Но я никогда не достигну цели. Обратился ли я от злого пути? Нет! Я плакал и взывал к Богу. Но сердце так и осталось злым. Ложь и тьма внутри, притворство и лицемерие снаружи.
— Так исповедуй свои грехи, и Бог простит тебя — попытался сказать Савоний с авторитетом в голосе.
— Исповедать? — переспросил Йоханн, и его голова откинулась в безмерной усталости. На его лице теперь был не ужас, а смертельная безысходность, которая казалась намного невыносимее. Безжизненный взор его уставился куда-то вверх.
— Тридцать лет, Господи, я исповедовал свои грехи. Ты знаешь. И Ты прощал мне всё: соль, которую я украл, куропатку, которую я поймал в капкан, прелюбодеяние и богохульство, — всё было прощено. Это было как песня жаворонка в церкви в тот день, и это был именно Твой голос, Господи, который я слышал, когда пастор произносил отпущение грехов. В тот день я преклонил колени в молитве у ворот Бёрсебо, а блаженство и мир покрывали меня, как солнечный свет траву, Господи, и всё это Ты дал мне. И тогда я уверовал, что я Твой. Но каменное сердце во мне осталось. Необрезанное, блудливое сердце осталось таким же злым. Я рыдал и исповедовался, и Ты снова прощал меня. Я приходил с новыми исповедями. Милость Твоя велика, Господи. Двадцать раз, пятьдесят раз я приходил; но я не делался лучше. И тогда дверь милости затворилась. Тот, кто кается и верует, будет взят в царство. А я не каялся.
Савоний отчаянно думал. Человек был определённо без ума, его рука была очень горячей. Однако в странствиях его ума оставалась явная логика. Викарий знал, что грешники могут покаяться и быть прощены, но он почти не думал о том, что так, в самом деле, бывает, за исключением обязательного прощения прелюбодеяния в ризнице. Однако было очевидно, что этот человек очень долго сокрушался о своих грехах, которые, по существу, не казались столь серьёзными. Почему же он тогда сомневался в милости Божией? Савоний мог очень хорошо понять, что человек может нимало не сомневаться в таких вещах, как чудеса, таинства, Адам, грехопадение и ад. Но милость… Ничего не бывает более очевидного, чем она. Разве не должны все верующие во Всевышнего Бога также осознавать Его благость? Ведь в подтверждение этому можно даже Вольтера цитировать! Но всё же… как заставить этого странного человека поверить в это?
И вдруг Савоний вспомнил слова водителя о том, что если бы только этот человек был наставлен о свидетельствах благодати, то Йоханн бы, несомненно, смог понять, что его душа в безопасности. Добрый человек был определённо прав. Было очевидно, что Йоханн был излишне обеспокоен. Отдельные фрагменты его человеческой жизни, которые пролетали перед ним, когда он продолжал лихорадочно говорить, показывали в нём такое глубокое и серьёзное благочестие и праведный страх, о каких Савоний даже вряд ли слышал когда-либо. Душа этого человека была всецело занята поиском Бога, и это было очевидно. Тогда почему же он не понимал, что Бог — благ? Каким образом дать ему понять, что ему нечего бояться?
Савоний встал. Опираясь на свою власть священника, он тяжело, как только мог, положил руку на плечо Йоханну и сказал: «Йоханн из Бёрсебо, я говорю тебе, что если кто-либо в этом поселении умирает в мире, то это ты».
Больной посмотрел наверх. В его глазах сиял трепещущий огонёк надежды.
— Как это возможно, пастор?
— Ты лучший человек с самой нравственной душой, которую я когда-либо встречал.
Маленький огонёк света в глазах Йоханна вновь потух. Он посмотрел на пастора с проницательной серьёзностью в глазах.
— Судья не будет судить душу по другим, пастор. Книги будут открыты, и мёртвые будут судиться по тому, что записано в книгах. За каждое суетное слово, сказанное людьми, они дадут ответ в день суда. И моя судьба уже решена.
У Савония невольно опустились руки. Он был бессилен против этой ужасной логики. Этот человек был по-настоящему прав. Конечно, каждый человек будет судим по своим делам. Он сам проповедовал на этот текст во время причастной службы в Quinquagesima. Но он, безусловно, не испытывал душевной тоски.
Не зная, что ещё сказать, он сел. Может, что-нибудь прочесть? Он взялся за книги на другом стуле. Он был рад найти среди них церковную книгу. Он взял потёртый, серый том в свои руки и на миг остановился. Что-то о внутренней борьбе и утешении в несчастье должно подойти, — думал он. Но где ему найти это?
Ему не пришлось искать. Обрез книги был зачитан, и в разных местах страницы сами открывались, поскольку у них были оторваны углы. Он положил палец на первую зазубрину, которая свидетельствовала о том, что это место часто открывали, и нашёл раздел, озаглавленный: «Псалмы для чтения при душевных страданиях, несении креста и внутренней борьбе». Но затем он долгое время сидел без движения. Эти страницы были замусолены настолько, что они стали от этого тёмными. Похоже, их сотни и сотни раз переворачивали запачканные землёй руки. Разве Йоханн не говорил, что он жил так тридцать лет? Не он ли зачитал эту книгу? Савоний тихонько отложил её в сторону. Он понимал, что было бы не очень хорошо читать один из тех гимнов, которые больной, должно быть, слышал тысячи раз, не находя в них ничего от своего внутреннего отчаяния. Он чувствовал, что читать что-либо из этой книги просто бессмысленно. Он думал о своей собственной чудесной копии того же церковного сборника гимнов, с хорошими, чистыми и белыми страницами, как простыни на постели, на которых никто не спал.
Затем он вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он повернул голову. Он осознал, что практически забыл о других людях в доме. Женщина, которая, очевидно, была женой Петра и сестрой больного, сидела на софе в другом конце комнаты. Это именно она смотрела столь пристально, что он повернул голову. Её глаза были широко открыты и окружены глубокими и пугающими тёмными кругами, возникшими от длительных ночных бдений. Она продолжала смотреть на пастора мудрыми, но печальными глазами. Её плечи поникли, а руки лежали на коленях как парализованные. Всё её существо выражало сильное разочарование: последняя надежда, о которой она думала, рушилась. А ещё эти её большие, печальные, обвиняющие глаза!
Савоний отвёл взгляд и почувствовал, что краснеет. Он предполагал, о чём думает эта женщина. Он и понятия не имел о том, что она пережила в эту ночь в своём одиноком бодрствовании с больным, особенно когда опускалась тьма, и казалось, что её муж не вернётся. Затем, наконец, пришла помощь. Но какой же жалкой была эта помощь!
В голову викарию вдруг пришла ещё одна болезненная мысль. Что эти люди, в самом деле, думают о нём? Он помнил о мелодии гавота, которая прощально доносилась из окон настоятеля. Это, должно быть, звучало очень странно для водителя, который дни и ночи выслушивал лихорадочную борьбу души Йоханна. Он вспоминал и о собственном нежелании ехать. О чём же тогда думал крестьянин, который проездил весь день: сперва в Няс, а потом в Одесйо, в поисках пастора для помощи больному? И что обо всём этом думает женщина? Савоний отчаянно смотрел на свои ботинки. Он не позаботился о том, чтобы переодеть брюки, а потому был одет в чулки до колена, слегка изогнутые башмаки и розеточки на коленях. Он бы и сам рассердился, если бы кто-нибудь вышел служить к алтарю в подобном костюме. Затем он взялся рукой за шею. Да, на нём всё ещё был снобистский голубой шёлковый шарф, повязанный прямо поверх колорадки. Если бы он был хотя бы белым… Что же должны были думать о нём эти люди?
Отвернувшись от женщины, поскольку он не хотел больше сталкиваться с её взглядом, он стал искать глазами Петра. Он ему пришлось довольно сильно повернуться, прежде чем он заметил его на полпути до камина на внутренней стене. Он стоял на коленях перед маленьким деревянным стулом, положив локти на сиденье и закрыв лицо руками.
Викарий робко отвёл взгляд. Сколько времени он стоит здесь на коленях? Он молился в то время, как он, Хенрик Самуил Савоний, доктор из широко известного философского факультета в Упсале и служитель Слова Божьего, не удосужился произнести даже одну маленькую молитву, войдя в дом. Более того, он не молился ни перед путешествием, ни даже в своей комнате, перед тем, как отъехать. А, в самом деле, когда же он молился в последний раз? Должно быть, на вчерашней утренней службе, — если, конечно, он тогда молился…
Его первым желанием было склонить голову и попытаться помолиться. Если бы женщина не смотрела на него, он бы так и поступил. Однако теперь ему стыдно было показать, что он подражает примеру крестьянина. Поэтому он продолжал совершенно неподвижно сидеть на стуле.
Больной поднял свои большие руки и положил их на подбородок. Его глаза были закрыты, и он лихорадочно говорил.
— Вот, Йоханн молится на пастбище в Мысебаке. Дует ветер, а ангелы слушают. «О чём сегодня молится Йоханн?», — спрашивают они, — голос опустился до шёпота. — Господи, я прошу тебя за портного в Хилтете. Он бьёт свою жену, доит нашу корову и распространяет клевету о нашей Анне, — голос снова поднялся до нормального. — Вот, как молится Йоханн, а ангелы улыбаются и утвердительно кивают, потому что Йоханн молится за своего врага. Но когда Йоханн говорит: «Аминь», и садится, чтобы немного помечтать, и представляет, как в лес приходит шериф и находит виски портного, и берёт его во двор, а судья сажает портного за решётку, и эта мысль согревает злое сердце Йоханна. А вот, солнце скрылось в тучах, и начался холодный-холодный дождь. Это ангелы рыдают: «У Йоханна необрезанное сердце», — говорят они. «Оно жестоко, хотя Бог был добр к нему. Он столь же злой, сколь милостив Бог. А потому он навеки умрёт и никогда не попадёт на небеса». «Кто взойдёт на гору Господню? Тот, у кого… сердце чисто». Но я никогда, никогда.
— Успокойся, Йоханн! Успокойся!
Это кричала женщина. Она сидела, обхватив руками подбородок и неподвижно уставившись прямо перед собой. Глаза её блестели от слёз.
— Они родственники — думал Савоний. — Что, если она тоже сходит с ума?
Он был столь несчастлив и безнадёжен, что чувствовал физическую боль. Вся эта картина: сумасшедшее воображение больного с непоколебимой логикой; усталое лицо женщины, красное и опухшее от слёз; тяжёлый воздух и зловоние из плевательницы у его ног — всё это было выше его сил. Он встал и неуверенно направился к двери. Его лицо, должно быть, было белым, как мел. Он с трудом вышел наружу, прежде чем отвращение и тошнота нашли выход в неистовой рвоте.
Вот так и стоял викарий церкви Одесйо, в чулках до колена и элегантных ботинках, в голубом шёлковом шарфе вокруг шеи и небольшими кружевами, выглядывающими из-под чёрных рукавов, прислонившись к выступающему чурбану дома Питера из Хилтамялена. У него не было сил задуматься о комичности своего положения. Всё, что он мог видеть, это был стыд и уничижение. Уже светило солнце, и воздух был наполнен утренним щебетаньем птиц, а где-то в деревне за фермой скрипела ветряная мельница.
С бледной гримасой Савоний вытер лицо носовым платком. Теперь ему стоило подумать о том, что вчера он был слишком пьян. Очень скоро скандал может разнестись по всей стране. И это правда: он не был по-настоящему трезв, когда прошлой ночью садился в повозку. Не было это противное недомогание после всего как-то связано с наказанием Провидения, которое Он даёт Своим детям?
Если у викария и было какое-нибудь решение о том, как справиться с ситуацией, то теперь оно исчезло. Он уселся на край колодца, обхватил голову руками и зарыдал, как дитя. Он смертельно устал телом и душой, у него болел живот и он был крайне беспомощен. Он чувствовал лишь огромное желание вернуться вновь к своей учёбе в Упсале.
* * *
— Пастор, Йоханн уже умер?
Савоний испугано поднял глаза. Это был совершенно другой голос, глубокий и тёплый женский альт. Странница, должно быть, спустилась по дороге. На её чёрных волосах, зачёсанных прямо назад, был повязан платок. Лицо было среднего возраста, мудрое, с мягкими и благородными чертами под загаром.
Должно быть, на лице у Савония появилась тень смущения, поскольку женщина поспешила представиться.
— Я Катрина Филип из Герсмялена. Они попросили меня прийти, поскольку ситуация очень тяжёлая. Мы когда-то были соседями. Но сейчас, я полагаю, он уже упокоился.
В её голосе, а ещё больше — в искреннем взгляде, — была вопросительная тревожность. Савоний осознал, что она невольно восприняла его странное поведение ка

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Thu Nov 02, 2006 12:34 am

[...новую жизнь и] новую волю, которая охватила его в свои сильные объятья. И когда Бог взял его душу в Свои руки, он услышал призыв: «Утверди братьев твоих», как всеутверждающий и абсолютный приказ.
«Дорогой Господь, — бормотал он, — если Ты желаешь использовать меня, я исполню все Твои приказы.
Теперь ему казалось, что он видел перед собой серую, вонючую толпу деревенщины, этих шведских простолюдинов, забытых своими вождями, находящуюся в опасности напиться до смерти в отчаянии, посеянном маленькими и жалкими проповедями, сфабрикованными из красивых фраз. А ещё у этих людей была сила проливать кровь и побеждать в войне далеко на Балтике. Именно к ним он был теперь послан, и ему надлежало заниматься этим силой Божией.
Он уже начал. Кто-то был у двери. Это был быстрый и узнаваемый стук настоятеля. Быстро поднявшись, он вымолвил смущённое: «Войдите!». Однако, когда настоятель вошёл, он так и не успел ни выпрямиться, ни отряхнуть пыль с коленей.
Настоятель продолжал стоять, видимо, удивившись. Он заговорил, пытаясь сохранить спокойствие.
— Ну вот, дорогой мой Хенрик, я рад снова видеть тебя. Как всё прошло?
— Спасибо вам, сэр, всё было замечательно. Йоханн обрёл мир, а я наоборот.
Глаза настоятеля расширились.
— Всё настолько хорошо? — спросил он? Он всё ещё сомневался, что понял правильно то, что сказал викарий. С долей подозрения он взглянул на его голубой шарф и розочки на коленях.
Савоний импульсивно схватился за них. Два быстрых рывка, резкий звук рвущейся ткани и две подвязки, оборванные и измятые, упали на пол, за угол комода. Он выпрямился и сказал:
— Сэр, я всё обдумал. Я хочу быть пастором, настоящим пастором.
Удивление и сомнение на лице настоятеля сменились широкой улыбкой, исполненной отеческого добродушия.
— Ну тогда, мой мальчик, да благословит тебя Бог! Хотя штаны ни в чём не виноваты.
Не дав Савонию ни секунды для ответа, он вышел из комнаты и двинулся вниз по лестнице. Викарий не спеша пошёл за ним. Настоятель на мгновение остановился в своём кабинете. Савоний остановился, ожидая его у дверей в столовую. Мгновением позже настоятель вновь появился с большим коричневым кожаным томом в руке. Он вежливо втолкнул запинающегося викария в комнату, где обед уже ждал на столе.
— Теперь, Хенрик, нам нужно поесть. На десерт ты можешь взять себе в комнату эту книгу. Это комментарий святого Нюрберга. Я долгое время думал, что тебе следовало бы немного почитать. Это очень поможет и тебе, и общине. Ты можешь начать примерно с проповеди на Третье воскресенье после Троицы, где говорится о нищете духа. А теперь, давай поблагодарим!
Савоний глубоко и искренне склонил голову. В тот же момент он вдруг подумал, что сейчас стоит почти на том же самом месте, где и вчера, когда настоятель произносил тост за героев Ёстерботтена. Это было вроде не очень давно — но почти вечность назад. Где-то в этой бессонной ночи между двумя мирами пробежала граница. Бог вёл Своего недостойного служителя через эту границу.
«Благодарю Тебя, Господи», — пробормотал он.
[конец главы]

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Tue May 06, 2008 7:59 pm

Глава 2. Разбуженные Законом
Сегодня в доме было необычно тихо. Впервые за долгое время погода успокоилась, огромные заносы начали таять и темнеть, а на крышах медленно и ритмично закапало. Как только снег начал падать мокрыми комьями с деревьев и плюхаться с брызгами на землю, разгруженные ветви стали подниматься и распрямляться впервые за последние недели.
Настоятель находил определённое удовольствие в неподвижности. Непрерывный переполох последних недель почти полностью измотал его. Он стоял и занимался делами возле окна, выходящего во внутренний двор и смотрел на одно из крыльев дома. Сегодня дверь была закрыта, а никто не стучал заснеженными ботинками по плитам. День был просто восхитительный. За последние месяцы произошло столько событий, что для настоятеля это было слишком много. Он размышлял о всех событиях, которые случились с той самой июльской ночи, когда Хенрик получил первую встряску.
Сперва он много времени проводил дома, говорил мало и много читал. Когда домой вернулся Джон-Кристофер, Хенрик переместился в другую часть дома, в маленькую комнату под двускатной крышей. Настоятель с некоторым разочарованием разглядывал квадратное окно, обрамлённое двумя полукруглыми ставнями. С тех пор, как Хенрик перебрался сюда, они стали немного чужими. Викарий был не похож на самого себя. Он одевался в чёрное и уже не писал, как раньше, весёлых стихов.
Мало помалу происходили и другие изменения. Хенрик при каждом удобном случае вникал в мудрость старых добрых библейских комментариев. Во-первых, он тщательно прошёлся по «Порядку спасения падшего человека». По мнению настоятеля это была безусловно хорошая книга, а Нюрберг был одним из его любимых авторов. Затем он усвоил Concordia Pia, Лютеровы Церковные Комментарии, Collegium Pastorale Понтоппидана и Книгу Общины Фрезениуса. До сих пор всё шло как по маслу.
Но когда в один прекрасный день он взялся усваивать Марбека, настоятель насторожился. Если читать Марбека проницательно, то всё было в порядке. Настоятель и сам бы не прочь почитать эту книгу прямо перед Рождеством чтобы получить заряд соли для своих предупреждений относительно предстоящих на праздник обильных возлияний. Но читать это в неделю после праздника св. Михаила, прямо посреди периода Троицы было уж слишком. Несомненно, что не без благих причин Марбек в своё время был приостановлен в служении почётным кафедральным капитулом в Лунде. Если Хенрик будет продолжать в том же духе, это приведёт его к таким же печальным последствиям.
Однако никто не мог отрицать, что проповеди викария улучшились. В этом смысле настоятель чувствовал, что его молитвы были очень даже услышаны.
Очень скоро стало заметно, что во время проповедей Савония посещаемость заметно увеличивалась. Настоятель со своим викарием служили по очереди через воскресенье. К слову, церковь всегда была практически заполнена. Но теперь во время служения викария она была переполнена. Некоторые даже стояли в проходах, и люди из соседних приходов стали частыми гостями на службах. Настоятель был встревожен. Безусловно, это было лишь любопытство! Он никогда не мог смириться ни с какой сенсационностью в связи со Словом Божиим.
Худшим из всего было внимание людей из других приходов. Это стало настоящим бедствием. С юга приходили люди из Равелунды. Они ходили пешком большими группами. А с севера, из-за Хединговых холмов приезжали санные упряжки со звенящими бубенцами и скользили мимо дома настоятеля. Это вызывало неудобство, во-первых, у членов прихода, которые теснились на своих скамьях, чтобы дать место гостям. Даже их ворчание было легче вытерпеть, чем злобные замечания Хавермана в Нясе и Варбека в Равелунде. Они сетовали, что викарий из Одесйо возбуждал общее негодование среди честных граждан, когда своей странной манерой проповеди соблазнял простых людей идти куда-то за границы своего прихода вместо того чтобы внимать через проповедь своих законно назначенных пасторов драгоценным основам веры.
Чтобы положить конец этому обидному предпочтению пастора, настоятель придумал такую уловку: на неделе он поменял расписание служб и сказал, что он сам будет проповедовать в грядущее воскресенье. Хенрика он попросил совершить литургию, а сам поднялся на кафедру, замечая с плутоватым удовольствием испуг среди прихожан в церкви. В качестве вступления у него был текст Матфея 11:7 «что смотреть ходили вы в пустыню?» Его проповедь была посвящена опасностям колебания всякими духовными течениями вместо того, чтобы оставаться верным простому Слову Божию.
Но триумф его продлился недолго. Хотя он покончил с расписанием проповедей и с объявлением о том, кто будет служить в грядущее воскресенье, ему всё же приходилось предупреждать Хенрика за несколько дней до того, как ему нужно было проповедовать. Так или иначе, эта информация просачивалась наружу, и когда викарию надлежало проповедовать, дороги снова наводнялись толпами.
Конечно, нельзя отрицать, что в том, как проповедовал Хенрик, было что-то примечательное. Он всегда был красноречив. Теперь же в его голосе появилась стальная твёрдость, а в мыслях — крепкая власть, и потому было очень трудно избежать влияния его слов. О, если бы только он не был столь настойчив!
Last edited by Алексей on Tue May 06, 2008 8:11 pm, edited 1 time in total.

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Tue May 06, 2008 8:00 pm

(... О, если бы только он не был столь настойчив!)
Настоятель глубоко вздохнул. Было стыдно, что такое большое рвение было испорчено таким недостатком мудрости! Ибо если дорогой Хенрик пылал, то он никак не осторожничал с огнём! Не единожды настоятель сидел на своей скамье с закрытыми глазами и строгим лицом, как будто выточенным из дерева, молясь в своём сердце чтобы все эти вспышки с кафедры не нанесли непоправимый вред приходу.
Настоятель достаточно хорошо знал, что самого его на кафедре никак нельзя было считать скучным. Он мог проповедовать против пьянства и распутной жизни так, что люди постыдно склоняли свои головы. Однако в сравнении с широтой Савония его слово было как мягкий западный бриз. Хуже всего было то, что Хенрик использовал очень колкие и немилосердно реальные примеры. Если он говорил о милости, он описывал множество бедняков таким образом, что люди могли представить, как кто-нибудь из многочисленных фермеров капитана покидает свой дом в три часа ночи с мешком зерна за спиной, как он как раб пашет в поле, как он должен зачастую без обеда трудиться чтобы, наконец, после тринадцати часов труда попасть на мельницу, и, забрав муку, возвратиться домой, продираясь с тяжёлой ношей пять километров через лес. Неудивительно, что после этого капитан всплывал в неприглядном свете, и что возникали разные революционные идеи.
Наконец, виски! Когда Савоний поднял эту тему, тут же пришла на ум яркая картина того, как крестьянин из Бакафола проснулся однажды осенним утром в придорожной канаве, вмёрзнув ногами в грязь. Кто-то услышал буйные крики крестьян из Сёрбигда, которые по пути домой из церкви заглянули в Свенхестерский бар и упились до такой степени, что проблевались прямо там, где сидели и их вынесли на улицу под навес как тяжёлые мешки.
Всё это относилось к действительным правонарушениям, в которых можно тихо или в открытую обвинить любого человека. Но как относиться к его постоянным громким выступлениям против самых невинных маленьких украшений, которые носят женщины? На День всех Святых молодые леди, как обычно, плакали и утирались своими кружевными платочками. На это он устроил буйный и неожиданный разнос против рабов мира сего в своих шелках и сатинах; о тех, для кого кровь Иисуса была сладким ароматом, достаточным лишь чтобы разбудить сладкие волнения в сердце, и для кого Господни страдания не были ничем, кроме любовного театрального действа, предназначенного чтобы вызвать у зрителей слёзы; слёзы вряд ли сладкие, потому что они дают долгожданную возможность ещё раз показать пару красивых рук с тонкими и нарочито вышитыми платочками. Когда он проповедовал в следующий раз, большинство из этих молодых женщин не пришли. Осталась лишь Бабетта, дочь капитана, и ещё несколько, одетых в простые чёрные шерстяные платья.
Даже Хедвига, жена настоятеля, очевидным образом изменилась. Она качала головой, часто отвечала уклончиво и отказывалась танцевать. Она даже больше не надевала мамины украшения, хотя они определённо не были слишком яркими. Очевидно, всё это было потому, что викарий не умел сдерживаться.
Тем не менее, в этот день в поместье было тихо. Иначе, как правило, люди постоянно приходили и уходили. Некоторые прихожане, и даже люди не из прихода всегда хотели видеть викария. А покуда теперь он жил в северном крыле, он мог принимать частных гостей не беспокоя своего настоятеля. Теперь большинство визитов в дом священника никогда не проникали дальше северного крыла. Естественно, настоятель немного ревновал. У него самого было лишь несколько частных бесед за месяц. И всё же он честно пытался скрыть своё недовольство. Если люди хотят видеть викария, он не может заставить их придти к нему. Но он относился с подозрением к существу всех этих душевных проблем, которые возникли этой зимой; этой бесконечной погоней за советом от мальчика, который год назад не знал разницы между сном во грехе и состоянием благодати. Могло ли происходящее быть чем-то большим, чем просто глупой духовной причудой?
Сегодня викарий был в поездке. Он уехал в пятницу к капеллану во Фрожерум, к этому странному Линдеру. Линдер пригласил его погостить и проповедовать. По пути домой ему нужно было ещё провести домашнее наставление в Сёрбигде. А потому на целых четыре дня прекратились эти визиты странных гостей, которые сокращали свой путь по сугробам, как будто боялись встретиться на дороге с настоятелем.
Настоятель едва успел насладиться этой приятной мыслью, как со стороны села раздался звон бубенцов. Это говорило о госте. Настоятель размышлял: неужто опять кто-то приехал к Савонию? Если так, то он должен быть не из прихода; возможно, из Равелунды. Тогда он явился как раз вовремя. Настоятель проследит, чтобы он не ушёл, не поговорив. Он попросит его зайти в дом, почитает с ним закон и прямо скажет ему навестить пастора Варбека, если ему нужно наставление на пути к спасению.
Теперь он увидел сани. Дорога была хорошая, и они быстро приближались. До того, как он успел выйти, они свернули за столб у ворот и проскользнули так, что полозья ударились о противоположный столб. Они быстро миновали крыло и приблизились к главной лестнице в дом. И лишь когда сани поравнялись с окном настоятеля, он разглядел, что гостями были ни кто иные, как капитан поместья и молодой лейтенант фон Райхер из Бокшолма.
Настоятель вышел наружу поприветствовать гостей. Тщательно подбирая слова он пригласил их в дом, позвал Хедвигу и заказал вино и выпечку.

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Tue May 06, 2008 8:01 pm

(...позвал Хедвигу и заказал вино и выпечку.)
Он вопросительно посмотрел на капитана, держащего в руке свиток документов.
«Чем обязан удовольствию видеть вас, друзья мои?»
Капитан, расположившийся на диване, кажется, был немного смущён. Когда он заговорил, его голос зазвучал необычно громко и по-военному.
«Пожалуйста, поймите, пастор, что я приехал к вам с самыми тёплыми чувствами»
Однако дело невесёлое — подумал настоятель. Засунув руку в пиджак он тихонько кивнул и попытался принять одновременно сдержанный и любезный вид. Капитан продолжил.
«Франкли, друг мой, я не могу как верный гражданин короля делать что-либо иное, чем то, что мне надлежит. Я могу уведомить вас, Пастор, что вчера у нас в доме было очень серьёзное обсуждение. Был барон из Бокшолма, и молодой лейтенант, который со мной, который к счастью был дома в увольнении. Также совершенно случайно и очень удачно для нас у нас гостил пастор Варбек».
Настоятель навострил уши. Что это за конспирация такая у него за спиной? Капитан продолжил свой рассказ.
«Итак, после длительной и очень деликатной дискуссии мы решили навестить вас. Лейтенант может подтвердить, что то, что я высказываю вам, разделяют все без исключения дворяне из прихода».
Лейтенант, который замкнуто и чопорно сидел в белом кресле, щёлкнул шпорами под креслом и кратко поклонился.
Настоятель уже почти догадался, в чём дело и подумал о том, чтобы задать обсуждению более благоприятный тон. «Ну что ж, капитан, — сказал он, — вы сильно возбудили моё любопытство. Должно быть случилось нечто очень выдающееся, что достойно такого торжественного представления».
«Да, - кисло сказал капитан, - на самом деле, не до шуток. Уже с прошлой осени очевидны странные мысли среди людей в округе. Достопочтенные старые обычаи отвергнуты, уважаемые люди выставлены как безбожные преступники, в домах возникли разделения, а невинные и полезные занятия подверглись самым яростным нападкам. И источник всего этого, по мнению всех, этот бесстыжий пустозвон викарий».
Настоятель приподнял руку.
«Успокойтесь, капитан. Давайте отложим наши суждения до тех пор, пока всё не выясним. Лучше всего прямо сейчас позвать викария»
Лейтенант выдал себя, испуганно посмотрев на капитана. А настоятель невозмутимо продолжал:
«Но, к сожалению, он на какое-то время уехал, а потому нам предстоит обсуждать предмет в его отсутствие. И покуда я понимаю, что выдвигать обвинения против человека в его отсутствие ниже вашего достоинства как военного, я берусь защищать доктора Савония. Вы, друг мой, будете обвинителем, а лейтенант, возможно, будет вашим помощником»
Зашла Хедвига с подносом. Все затихли. Лишь настоятель непринуждённо болтал, выполняя роль гостеприимного хозяина. Он был всегда в хорошем настроении, когда напрягались нервы. Когда все получили своё вино и выпечку, он продолжил:
«Предмет нашего обсуждения, насколько я понял, касается определённых проступков Савония. Желает ли обвинитель вынести обвинительное заключение?»
«Оно здесь. Вы можете сами прочесть его. Только — прошу вас — поаккуратнее с ним. Его нужно послать кафедральному капитулу».
У настоятеля закружилась голова. Неужели всё зашло так далеко? Безо всяких предупреждений! Почему они не посоветовались с ним об этом?
Он с трудом закончил чтение. Это было с умом составленное прошение от части значительного числа людей из прихода Одесйо, которые были наиболее ревностны в соблюдении благополучия Церкви Христовой, которые просили, чтобы преподобный викарий Хенрик Самуил Савоний был специальным назначением кураторов от первого мая отстранён от прихода, в котором его немудрое рвение, его фанатизм и притворная манера проповеди привели к большому смятению и беспорядку. В качестве примера такого беспорядка просители просто пожелали сказать, что слава о его зажигательных проповедях, распространившаяся по епархии привела к такому стечению народа, что церковь оказалась переполненной, а атмосфера — отравленной, что церковные конюшни были забиты лошадьми людей из других приходов, что благопристойное служение было под угрозой, и наконец, что всё это влечёт за собой риск эпидемии.
«Более того, чувство чести требует, чтобы кафедральный капитул не обошёл вниманием то, что проповедям Савония не хватало христианской сдержанности. Так, он описывал уважаемых и безупречных граждан с очень малой христианской любовью, называя их эксплуататорами и рабовладельцами. Он серьёзно осудил такие невинные аксессуары женского туалета, как платочки, перья, украшения и ожерелья. Он разжег распри, которые привели к разделению семейных пар и к раздорам между соседями. Наконец, он злоупотребил кафедрой, атакуя землевладельцев, которые настаивают на своих законных правах продавать путникам виски и другие освежающие, полезные и всеми любимые товары».
Настоятель сразу понял, что последнее предложение мило и многословно говорило о пьянстве на дорогах к церкви.
Сообщение завершалось предложением, что спокойствие этого изначально тихого и законопослушного общества лучше всего могло быть восстановлено смещением этого человека, чьё христианское рвение нельзя отрицать, однако его революционные идеи могли привести к тёмным заблуждениями с печальными последствиями.
Настоятель уже закончил чтение, но всё ещё продолжал смотреть на документ. Он решил выиграть время. В голове у него возникали различные идеи. Это прошение не должно было попасть к кафедральному капитулу. Оно могло загубить всё будущее Хенрика. Оно было достаточно лживым, чтобы навредить его репутации, и в то же время достаточно правдивым чтобы его можно было подтвердить объективными свидетельствами. Бедный Хенрик в самом деле подставил себя под удар. И теперь пришло время расплачиваться за это.

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Wed May 07, 2008 2:45 pm

(...И теперь наступал час расплаты.)
Настоятелю показалось, что он может сказать, что он сможет как-нибудь обойтись без викария в грядущий церковный год. В этом случае Хенрика можно перевести без всякого шума и крика, и безопасно для его карьеры, а паства, без сомнения, осталась бы довольна. Это было бы безболезненное решение, за исключением, разве что, его самого. Потому что в последнее время ему было очень трудно справляться со своими обязанностями. Кроме того, несмотря на всё, расстаться с Хенриком было бы нелегко. Он искал другой выход из ситуации.
Капитан вдруг нарушил тишину.
«Я уверен, что вы понимаете, пастор, что мы чрезвычайно сожалеем о том, что нам приходится выносить это болезненное прошение».
«Не сомневаюсь» - холодно ответил настоятель. Он заметил кислую высокомерную гримасу лейтенанта.
«Я уверен, что мы все желаем, чтобы этот вопрос был решён без публичного скандала», - продолжил капитан. «У нас есть предложение, и мы хотим, чтобы вы его обдумали».
Настоятель вопросительно посмотрел на него.
«Мы предлагаем, чтобы вы сами, размышляя о лучшем будущем прихода, попросили о новом викарии. Причину придумайте сами. Мы совершенно не желаем дискредитировать молодого человека перед церковным начальством; мы лишь хотим удостовериться, что опасность, которая грозит задушить всё простое и искреннее христианство в нашей общине, исчезнет».
Настоятель ощутил, как в нём поднялась волна негодования. Ну, это уж слишком! Видеть этого старого развратника и бабника, который лицемерно изображает честное рвение к чистому христианству, в то время как единственное, чего он на самом деле желает — это избавиться от чистосердечного критика, который затронул некоторые действительно больные части всей феодальной системы, и который зажёг несколько язычков Духа посреди культурной тьмы поместья.
Настоятель резко посмотрел на своего гостя.
«Я бы посоветовал вам, мой дорогой друг, не отправлять это прошение кафедральному капитулу. В существенной мере оно основано на очевидных непониманиях. Никто не будет отрицать, что др. Савоний страдает неуёмным рвением, особенно в отношении внешнего вида и одежды. Но никто также не будет отрицать и того, что многие из его обвинений направлены на то, что несовместимо с искренним христианством, и я сам тоже хотел проповедовать об этом. Пьянство на дорогах, ведущих из церкви, это скандал и позорное нарушение Субботы; воздержание в целом было бы намного лучше, чем то, как происходит сейчас. Что касается разговора о тяжкой доле арендаторов и подчинённых, я и сам считаю, что когда это говорится в доме Божием, никто не должен сердиться и протестовать, но лучше идти домой и исследовать своё сердце и жизнь. Когда бросаешь палку в свору собак, взвизгивает та, которой прилетело, и когда Слово Божье верно проповедуется среди грешников, оно больнее всего ударяет по той совести, которая больше всего в этом нуждается. У меня тоже есть арендаторы, капитан, и я должен сказать, что в это конкретное воскресенье я посчитал нужным исследовать себя перед нашим Господом. И не всё, что я нашёл, было безвинным».
Капитан вспыхнул. Исповедь настоятеля задела его за живое. Он чувствовал, что обсуждение приняло опасный поворот перейти на личности, а потому поспешно выложил своего второго козыря.
«Я не хочу спорить, и я никогда не был силён в богословии. Но когда дело касается Савония и его проповеди, на моей стороне есть такие хорошие богословы как Варбек и Хаверман. Они тоже выдвинули наиболее серьёзные возражения против Савония и его неуёмного рвения. Они уже подготовили сообщение для кафедрального капитула. Кстати, у меня с собой есть копия. Думаю, вам было бы интересно взглянуть».
Настоятель с заметным недовольством взял новое письмо. Всё это больше и больше походило на настоящий тайный сговор, и это было самым неприятным в этом деле. Что подумает новый епископ? Петиция от нескольких офицеров может быть опровергнута решительным заявлением от настоятеля; но если пастыри двух соседних приходов поддерживают его собственных прихожан, что подумает об этом епископ? Разве он не подумает, что старый Фалтин совсем одряхлел, покуда вообще ничего не сообщил о нездоровых обстоятельствах, которые привели к беспорядку в общине и даже затронули другие общины?
Last edited by Алексей on Wed May 07, 2008 2:47 pm, edited 1 time in total.

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Wed May 07, 2008 2:46 pm

(...затронули другие общины?)
Что ж, посмотрим, что говорят его почтенные коллеги... Он просмотрел письмо.
Это были не мелочи. Викарий из Одесйо стал причиной фанатичной схизмы, которая угрожала всем традиционным религиозным обычаям. Он совершал необоснованные домашние службы вне обычных церковных богослужений. Это было прямым нарушением королевского приказа от 1726, который запрещал такие собрания. Он привлекал к этим собраниям не только своих заблудших партизан из прихода Одесйо, но и людей из соседних общин. Хотя крестьянство в этой части провинции было известно своей честностью и прямотой, Савоний скандальным образом обвинял их в том, что они духовно слепые, греховные и пропащие. Если кто-нибудь следовал его обманчивым советам, это приводило к тому, что он отделялся от других, одевался в самую простую и невзрачную одежду и отказывался присоединиться к невинным общественным собраниям и обычаям, принятым в обществе. В связи с этим озабоченные коллеги настаивают на том, чтобы капитул принял меры против названного беспорядка, призвав людей отвергнуть всякие иные религиозные обычаи, кроме тех, которые традиционны, и запретив Савонию в будущем говорить и делать то, что противоречит требованиям его высокого служения.
Настоятель глубоко задумался. Это и в самом деле было намного серьёзнее. Хаверман был энергичным человеком, уважаемым кафедральным капитулом за своё рвение в продвижении публичного образования и за свой ум. Он был явным либеральным богословом, что, несомненно, и было истинной причиной его интереса к этому вопросу. Савоний проповедовал на последнем собрании пасторов, созванном для избрания епископа. Настоятель считал, что это было очень неплохо, и что он говорил в правильном лютеранском стиле, однако его пасторы-приятели, и особенно Хаверман, отнеслись к этому очень критично. Неужели можно, утверждали они, после целого века просвещения всё ещё говорить об искуплении в такой нецивилизованной манере? Неужели культурный человек может терпеть всё это учение об очищении от греха кровью Христовой, в то время как каждый, несомненно, знает, что единственное искупление, которое возможно перед Богом, заключается в следовании святому учению и примеру Иисуса в добродетельной жизни?
Это привело к большому конфликту, в который настоятель безуспешно пытался вклиниться. Хаверман рассматривал Савония как изменника, как мракобеса, который попытался потушить свет, который начал сиять в последнее время, и который хотел вернуть церковь обратно к предрассудкам ортодоксии. Он считал, что теперь пришло время обезвредить этого мракобеса.
Капитан внимательно смотрел на настоятеля. Он видел, что его последний ход был эффектным. И теперь от вытащил своего туза.
«Я хочу, чтобы вы знали, что принимая во внимания эти — я бы сказал, сомнительные — выводы для вас лично, я уговорил священников повременить с тем, чтобы отправлять это письмо капитулу — естественно, при условии, что я буду уверен в том, что Савоний покинет это место. Если же он остаётся, я ничем не смогу помочь: пусть всё идёт своим чередом».
Настоятель больше не придерживался дружелюбного тона. Его пытались запугать. И теперь у него не было никакого желания идти на компромисс. Если он отпустит сейчас Савония, это может быть воспринято как бегство перед лицом опасности. Настоятель Фалтин никогда не убегал от опасности, и ныне тоже не собирался. Он встал, держа бумаги в руке.
«Благодарю вас, джентльмены, что вам небезразлично моё благополучие, но я не могу в точности согласиться с вашим видением вопроса. Я глубоко доверяю доктору Савонию и сожалею о его ошибках больше, чем кто-либо. Если сейчас его выгонят из прихода, это не принесёт пользы ни епархии, ни ему самому, поскольку в другом месте с ним повторится то же самое. Также я думаю, что это не приведёт ни к чему хорошему и в нашем приходе, потому что я думаю, что это вызовет серьёзный беспорядок среди тех, кто подверглись его влиянию. То, что вы, джентльмены, называете беспорядком, всё же в большей части радует меня и однажды это станет настоящим сокровищем для людей, если кто-нибудь поймёт, как верно направить его. Но я слишком стар, а новый викарий никогда не смог бы навести порядок. А потому я убеждён, что никак не могу быть причиной отставки Савония, если только он сам не захочет уехать. А теперь, чтобы показать моё величайшее почтение вашим рекомендациям, капитан, — он приветливо поклонился в сторону дивана, — я прошу вашего согласия оставить эти бумаги. Сегодня вечером я ознакомлю Савония с их содержанием. Если он посчитает необходимым покинуть Одесйо, я попытаюсь, чтобы это случилось без лишнего шума. Завтра утром я верну вам эти бумаги и объявлю моё решение. Скальд! И спасибо вам за вашу искреннюю человечность и ваше бескорыстное рвение о благе прихода»
Настоятель выпил бокал с ироничным блеском в глазах. Лейтенант не заметил этого — он играл свою роль с непоколебимым достоинством, но капитан решил промочить горло. Их бокалы соприкоснулись. Капитан пожалел о том, что нужно было уже уходить, лейтенант звякнул своими шпорами, и звеня бубенцами сани исчезли по направлению к селу.
* * *

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Wed May 07, 2008 7:47 pm

Мелкие причины, крупные последствия, - думал настоятель, задумчиво глядя в окно. Разве мог он предвидеть что-то подобное, когда посылал Хенрика с тем судьбоносным поручением к больному? Неужели его бедный Одесйо станет предметом скандальных сплетен в епархии, а Хенрик будет осуждён как «евангельский кретин»? Бог действует неведомыми путями. Если бы только он мог быть ближе к Хенрику! Но их разделяла невидимая стена. Он испытывал почти ревность к этому нелепому Линдеру, который стал настоящим другом Савонию, хотя и был старше его на десять лет.
Хедвига вернулась за подносом. Она научилась не задавать лишних вопросов. Так и теперь, она сохраняла молчание, но всей своей сущностью являла простую, сильную и жалобную мольбу. Она выглядела так беспомощно в своей подчёркнутой манере, что настоятель смилостивился над ней.
«Они говорили злое о Хенрике» - сказал он. «Как я и подозревал. Ему в самом деле стоило бы убавить самонадеянности и не проявлять такой суровости в суждениях с кафедры. Теперь они думают пожаловаться кафедральному капитулу, что он создаёт распри и разрушает церковный порядок».
Хедвига замерла. Поднос задрожал в её руках.
«Успокойся, дитя моё, - поспешил добавить настоятель, - я как и прежде верю в Хенрика. Я буду защищать его, буду кусаться и царапаться за него, если потребуется».
Застенчивый и благодарный взгляд был её единственным ответом. Она продолжала стоять.
«Чего ты хочешь, дитя моё?»
«Отец, они же не уберут его, правда?»
«Положись на Бога, Хедвига! Оставь это Ему».
Вдруг он добавил: «Ты должна научиться доверять Ему настолько, Хедвига, чтобы осмелиться снова надеть на себя мамину брошь, как ты всегда надевала её с этим платьем. Ты должна настолько доверять Иисусу, чтобы знать, что твоё спасение зависит только от Него».
«Я знаю это, Отец»
«Нет, дитя моё, ты не знаешь этого. Если бы ты знала, ты бы ни за что не поверила в то, что Он стал менее милостивым Спасителем от того, что ты надела брошь, которую твоя мама получила на десятую годовщину свадьбы, и которую она продолжала носить четырнадцать лет в доброй совести и искренней вере».
На глазах Хедвиги навернулись слёзы. Настоятель смягчился.
«Ты должна понимать, дорогое дитя, что это запутанное дело, и что нам нужна вся помощь Божья чтобы разобраться в нём. Это значит, что мы не должны рассеивать внимание по мелочам. Мы должны верить, и мы должны молиться в вере. А потому — ступай в свою комнату, возьми мамину брошь и скажи Спасителю: «Я так сильно ценю Твою милость, Господи, что я осмелюсь носить это украшение, как и моя мама носила». А потом помолись за меня и за Хенрика, чтобы Бог направил нас по верному пути. Нам очень нужна сейчас такая молитва».
Хедвига присела и исчезла со слезами на глазах. Через несколько мгновений её шаги раздались со стороны чердачной лестницы. Что ж, слава Богу, значит, не было ничего плохого с «беспорядком» в Одесйо, покуда дочь, отвергнув все капризы всё ещё слушала своего отца.
* * *

Алексей
Posts: 220
Joined: Sun Jun 29, 2003 8:22 pm
код: 0
Location: Новосибирск
Contact:

Post by Алексей » Wed May 07, 2008 7:47 pm

Сани скользили над камнями по узкой лесной дороги с острым скрежетом и глухим стуком. Была оттепель, и полозья прорезали неплотный снег. Эта пустынная дорога никогда не была удобной для путешествий в эту зиму.
Капеллан Фрожерума держал поводья. Его задачей как хозяина было довезти гостя-проповедника через лес до Дрянгсмаркена, куда позвал его местный священник из епархии, чтобы решить кое-какие вопросы, а затем отвезти его назад в Одесйо. Конечно, ямщик из Фрожерума тоже мог бы выполнить эту задачу, но у капеллана были личные причины самому взяться за это дело. Каждый час, проведённый вместе с этим молодым коллегой был для него праздником.
Небольшая миссия во Фрожеруме, где служил капеллан, была одним из самых заброшенных приходов в этой лесистой деревенской епархии. Когда Юстус Йохан Линдер поселился здесь, после множества неприятностей, связанных с продвижением по службе, он постоянно думал об этом как о некоей ссылке. Линдер не то, чтобы был бездарен. Он проповедовал с сердечностью, если не сказать, со страданием. Где бы он ни служил викарием, везде было удивительное увеличение посещаемости богослужений, но, к несчастью, там же случались и разногласия, конфликты и жалобы. Его самым большим несчастьем было то, что он говорил больше, чем намеревался, причём в самые критические моменты. Дважды он получал замечания от капитула, и множества раз его отказывались включить в список кандидатов, когда возникали какие-либо вакансии. И вот однажды, когда среди его слушателей был настоятель Дин Дубб, его угораздило напасть на ораторское искусство проповедника, которым так любил порой блеснуть настоятель. Он сравнил такой стиль проповеди со старыми, пыльными цветами, с пустыми винными кувшинами и засохшими букетами, с такой вестью, которая никогда не произведёт живое семя.
Всякий раз, когда он говорил проповедь об испытаниях, у него как будто беспричинно что-то срывалось. Рассказывали такой случай в Альвевруме, когда он просто стоял и молчал на кафедре, пока в церкви не воцарилась мёртвая тишина. И после этого он сказал: «Несомненно, что когда вокруг такая тишина, становится тягостно, и из-за вас, мои дорогие прихожане Альверума, уже долгое время такая тишина стоит в небесах, где уже много лет ни один из ангелов не может запеть и возрадоваться хотя бы об одном грешнике из общины, который бы покаялся и обратился».
Одевался Линдер тоже странно. Он никогда не носил парик, как другие культурные люди, и был всегда одет в чёрное, а его управляющий был настолько же беден, как любой крестьянин. Его проповеди были столь же длинны, как и непредсказуемы. Однако после первого года разногласий, его прихожане начали понемногу внимать его проповеди покаяния, и этот коренастый и грубый человек со сверкающим взором стал духовным авторитетом в этом лесном округе. После своего обращения Савоний искал у Линдера совета, и с тех пор они стали часто встречаться. По особняку поползли слухи, что викария настоятеля видели бегущим по пыльной дороге воскресным вечером, и что когда затем кто-то ради шутки спросил его, куда это он так быстро мчался, он ответил: «к капеллану во Фрожерум, за порохом и пулями, чтобы завтра утром кое-чем выстрелить в вас, жестокие попиратели благодати».
* * *

Post Reply